Оно

На ладони страх выглядит плотным, сморщенным и непременно чёрным. Без всякого синеватого отлива и прочей ерунды. Бескомпромиссный #000000. Такая себе груша-гнилушка, закопченная целиком да ещё и без хвостика. Из-за этой досадной бесхвостости, настоящий страх крайне трудно вытащить и на ладонь положить. Поначалу тебе кажется что вот, ухватил, тянешь, вот оно! А потом, бац, обрывается ниточка — не то. Нет, не то.

То, что я искала, было в самом центре. Оно казалось чёрной дырой, огромной и всепоглощающей. Не то, что не подступиться — взглянуть страшно! И с закрытыми глазами тоже жуть, может даже еще большая, потому что так она ещё и всеобъемлющая.

В сказке про Алису все любят эпизод с падением в кроличью нору. Вместе с легкомысленной девочкой начинают глазеть по сторонам, отлавливая обрывки её потока сознания: «Ах как тут в вас всё чудесато устроено!». Рано или поздно становится скучно, ты засыпаешь и, бах — уже на куче валежника, а впереди мелькает пушистый хвост.

Но если вспомнить, был ведь тот момент, когда подходишь как ни в чём ни бывало за белым кроликом к уютной норке в земле, наклоняешься к ней и… Да, вот это самое мгновение! Миг, когда никакой земли под ногами уже не осталось, но ты еще толком и не упала, а впереди — ничего. Сзади может что-то и есть, но теперь, в эту самую долю секунды, уже не есть, а было, а потому значения не имеет. И ты с ужасом понимаешь, что не нора это вовсе, а дыра. Чёрная, и не факт, что кроличья.

Льюис, не дурак был. Жуть продавать — дело Стивена. Он же поскорей читателям мозги банками из-под апельсинового варенья и мошками с кошками запудрил и дальше вперед — исследовать другую сторону гриба

Но если не поддаться искушению и по сторонам сразу не начинать глазеть, задержаться немного — хоть на долю секунды — в этом моменте падения, тут-то, на самом краю и можно найти его — настоящий страх. Вытащить на ладонь. Погладить. Нащупать шероховатости. Обнаружить, что на ярком свету даже чёрные впадины на чёрном имеют тени.

Я зажимаю его в кулачке и чувствую все складочки. Он плотный и очень тяжелый. Он теплеет. Когда-нибудь я положу этот камушек в сердце и растворю в безмятежности, но чтобы сделать это, нужно время. Требуется целое мгновение, которое я никак не могу остановить. Впереди мелькает хвост кролика. Бежим!

 

Читать дальше

Все мои сны разбежались по палубе крысами
Лица вокруг изменились и ждут любви.
Я не хотела бы быть ни одна, ни одной из них.
Ах, Саламандра, куда твой пропал Халиф?

Мне бы на час, на минуту, на четверть вздоха
Стать той, что ему нужна. Без вины и вина.
Гладить кота, урчать с ним от легкости бытия,
Не разделять на «вот если б ты» и «а я!».

И вот, через столько лет,
Через множество огрубевших ран и лихих побед,
Перекинув сотни мостов, сожженных потом дотла,
Я снова дышу так,
Будто сама никогда не умирала,
Не давала жизнь,
Не жила.
Ни простых путей не ищу, ни трамвайных,
Кроме вайфая избегаю всего, что не вижу и не осязаю.
Проблемы свожу к поломанному ногтю, пригоревшей каше
Не сумели поймать, сохранить — отпусти, не наше.
Блеском дождя восхищаюсь на коже,
Пью из кувшина, в мягкой плыву воде
Все, что осталось — так неисчерпаемо нежно.
Все, что мешает узнать: Халиф, ты где?

Читать дальше

Laminaria meditation

© Sasha Tychkovkaya
© Sasha Tychkovkaya

Если уж думать о море, то только с закрытыми глазами. Зашторить окна, захлопнуть веки, устроиться поудобнее и потеряться. Конечно же, потеряться, ведь сразу станет темно, семью ветрами налетят мысли, снесут напрочь все мачты, забрызгают пеной. Кто тебя такую, мокрую и соленую, будет искать?

И после первого же шквала ты обнаружишь, что все приборы вышли из строя, а в руках у тебя штурвал – этакая ни к чему не подсоединенная шестеренка. И даже ветер перестал трепать тебя за обрывки воспоминаний, скомкал и унес куда-то далеко за горизонт все планы. А море осталось, как и бесполезный бублик в руках. В нем умерли волны, и ты плывешь по кладбищу страхов.

Когда ураган стихает, а его плоды все еще пытаются тебя прикончить, моряки зовут это мертвой зыбью.

Тогда ты спиной прислоняешься к чему-то нерушимому сзади и просто дышишь, потому что это всегда было и будет самым полезным занятием человека при любых обстоятельствах. Со вдохом на ноги накатывается теплая волна, с выдохом – уходит. Ты, оказывается, уже сидишь на теплом песке и наблюдаешь приливы и отливы. А где-то деловито бегает туда-сюда солнце.

Читать дальше

Hands full of love

Давай играть!
Я буду тебя узнавать,
А ты помолчи про себя,
О себе,
Подумай о смысле жизни
О змеях и леших,
О тех, кто сейчас на коне,
О тех, кто все время пеший.
Я не забуду напомнить
О самом главном:
О себе,
Которая все время с тобой
И с ними,
Потому что везде.

Стань совсем маленьким
И сдайся.
Тогда я тебя узнаю.
Проникай в меня,
Пока я себя принимаю,
Покажи мне свой страх,
Вынь,
Положи на ладонь,
И протяни открытым.
Посмотри!
Он ведь совсем беззащитный.
Он боится тебя!
Ты его так пугаешь.
Отпусти насовсем. Навсегда.
Я его принимаю.

Что страх может сделать с милостью?
Только в ней раствориться
И наполниться смелостью,
Осознав свою хрупкость
И пустотелость.

hands-full-of-love
© Sasha Tychkovskaya
Читать дальше

Obsession, next to suicide

Ты говоришь, чтоб я повернулась «вот так» и смотришь немного искоса, сверху вниз, конечно. Я чувствую, как мышечный спазм течет и падает каплями на пол. Их брызги — танец трех жен Ганеши, что покинули меня в это мгновенье. Я кусаю ладонь и разглядываю ангелов на облаках: у них тонкие длинные пальцы, резкие скулы и сталь голубых глаз. Они не торопят, но жизнь струится со скоростью 8000 ударов за час. Этот поток, замкнутый языком на нёбе — твое мне обручальное кольцо.

А потом — пена, крики чаек и гудки парохода. Я ныряю поглубже, так, чтоб дыхание стало тонким, как нить Макоши. В это время на палубе ты гладишь когтистых кошек. Если я все-таки вынырну, предупреди этих сук — пусть бегут вслед за крысами. Во мне столько гнева, что впору цедить и разливать по бутылкам яд. Взрывная химия проводит реакцию с твоей лютой любовью и выходит то, что выходит: боль, грохот сердечных осколков и смрад, текущий из двух измученных организмов.

С каждым разом повторить кульбит и вынырнуть из этого ада, взвесив что лучше — быть счастливой или правой — становится все сложней. Это можно повторить один, два, три раза, но с каждым новым витком крючки застревают в сердцах все сильней, привкус лицемерия сквозит все отчетливей, а игра становится смертельно опасной. Это к лучшему. Пусть все закончится, и, даст бог — любовью. Ко всем чертям.

Читать дальше

Аничча в действии )

За стенкой удобство и тишина,

Щекочуще раздражают.
Тому, кто не хочет сна,
Ночь многое напоминает.

Я думала, будет так:
Ты встанешь с двуспальной кровати,
Заглянешь и сонным хрипом
Предложишь:
«Может быть хватит?»

Но ночь продолжает рассказ —
Снимает с нагой три кожи.
На кухню вночи входящий
Оставит надежду в прихожей.

Грохотом пушек осколки посуды
Я слала в дурные сны:
«Если ты не придешь сейчас же –
Не доживу до весны».
Я бредила утром,
По дому бродила,
И кто бы тогда сказал,
Что этой весной прозвучит: «Спасибо!
За то, что ты все проспал».

Читать дальше

Октябрьское

Солнце заливается в окно ненавязчиво, с перерывами на туман и облачность – как раз досмотреть последний сон. Вместе с ним в открытую форточку залетают желтые листья — вносят в легкие запах сырого тепла, чего-то грибного. Помимо всего этого есть еще много гладкой, горячей кожи и небритая щека совсем рядом. Чуть дальше — морковный сок, окно без занавесок и покосившаяся форточка. Есть еще мусорное ведро, и оно требует жертв: хлебных крошек, пыли, поломанных зажигалок, морковного жмыха и, самое неприятное, мыслей.

© Sasha Tychkovskaya
© Sasha Tychkovskaya

Драгоценные секунды можно потратить на то, чтобы сказать «люблю, ты ведь, кажется, еще этого не слышал», чтобы сесть на краешек стула и пропитаться теплом от включенной духовки, подумать о солнце с его прерываниями,  напеть в пол голоса то, что всплывет в памяти на абсолютном рэндоме. Вместо этого в кухонной утренней суете почему-то думается о прочности мусорных пакетов и украинских банков. Взгляд блуждает по полированным поверхностям и ловится в паутину правого верхнего угла. Господи, откуда столько хлама? Откуда столько ненужного, мелочного в столь маленькой голове, в пустом, казалось бы, доме, в простой, казалось бы, жизни? Пол царства за коня!

Я отдам вторые пол царства, но умоляю, избавьте меня и от коня тоже. Я пойду пешком, а еще лучше – останусь прямо тут. Здесь хорошо. Здесь есть утро и осень, есть немного чая в банке, есть музыка и шерстяные носки. Но хорошо вовсе не поэтому. Хорошо только потому, что без всех этих мелочей тоже можно.

Только коня заберите.

Читать дальше

Big Bang Theory

В искусстве жизни больше всего меня напрягает невозможность алгоритмизации

Паша

Давайте рассмотрим простой пример. Теория большого взрыва.

Казалось бы, что может быть проще: 13,73 ± 0,12 миллиардов лет назад вселенная возникла из некоторого начального «сингулярного» состояния с температурой примерно 1032 K  и плотностью около 1093 г/см3.

Ай да скромники! Погрешность в 0,12 миллиардов лет установили. Мол, каемся, пока что более точных результатов дать не можем. Ай да умницы!  И температура вам тут, и плотность. И вот, чисто любопытно, что же такое «сингулярное состояние».

Спросим, и нам ответят. Сингулярность — это тот ноль, которому равнялся размер вселенной до биг бэнга. Ноль!

Вот подумайте. Остановитесь на минутку и подумайте. А лучше произнесите вслух: «БЕСКОНЕЧНОСТЬ». А теперь уже размышляйте о том, что вы только что сказали. Ну что, есть мысли по поводу? У меня лично нет. У меня вот ступор такой наступает – заворот мозга. В улитку. И краешком ума отмечается еще, что улитка выходит совершенно непредсказуемой по окрасу, плотности и температуре, но зато согласно всем пропорциям Фибоначчи заворачивается в середине в такую вот точку, в которой продолжают действовать эти самые пропорции. Эта точка — та самая единица, с которой начинается Фи-ряд. Не ноль! Единица!

И эту самую единицу, о которой мы только ттеория большого взрываого и знаем, что из нее разворачивается Вселенная, как бесконечная улитка с пропорциями золотого сечения… Эту единицу мы пытаемся измерить в граммах на кубический сантиметр! Еще градус хотим прикинуть. А потом Википедия пишет, что это она сейчас единица, а тринадцать с верхом миллиардов лет назад там вообще НОЛЬ был.

Там.

Тогда.

Был ноль.

А между тем Эйнштейн, основоположник общей теории относительности, на которой зиждется понятиекосмологической сингулярности, любил на досуге рассуждать о том, что время – величайшая из иллюзий человека.

Современная физика шагает широким шагом. Она стремительно развивается, оставив дедушку Альберта в памяти потомков как сумасшедшего профессора с вечно высунутым языком. И величайшей загадкой этих преуспевающих физиков является «проблема существования космологической сингулярности» А дело все, оказывается,  в том, что «никакие наши сведения о том, что произошло после космологической сингулярности, не могут дать нам никакой информации о том, что происходило до этого».

Получается, вся логика последних исследований рушится только из-за того, что физики пытаются наложить на Вселенную и теорию ее возникновения ряд понятий и законов, в которые входит и понятие существования времени. Все стыкуется, а вот в рамках «величайшей иллюзии» аргументы рассыпаются, как карточный домик. Почему, спрашивается?

А теперь самое интересное. Давайте попробуем сделать то, чем почему-то не хотят заниматься физики. Отбросим время, и примем как аксиому факт, что кроме момента сейчас, на графике времени никогда не было и не будет других точек. Что же выходит?

А выходит, что и ноль, и единица, из которой произрастет улитка-Вселенная, существуют только сейчас. Они не могли и не смогут существовать никогда, кроме как сейчас. Нулевое состояние без материи (чистое сознание) и единичный материальный мир, сталкиваясь друг с другом в бесконечном Большом Взрыве, порождают реальность. Вселенная рождает и уничтожает себя сейчас, вне понятия времени, находясь в состоянии Бытия и Небытия одновременно.

К чему я это все?

Да так. К слову.

Читать дальше

Про игрушки

Он играет в куклы как-то совсем по-взрослому, выбрасывая без сожаления помятые тела и покупаясь на бесполезный фарфор для того, чтобы демонстрировать друзьям со словами “осторожнее, очень хрупкая вещица”. Ты, наоборот, играешь по-детски, и я без сожаления цепляю на себя цветное тряпье, клею ресницы и выдаю отточенные фразы четко по нажатию на эрогенные зоны. Я хочу быть твоей куклой, ведь ты любишь игрушки так искренне.

Однажды мне показалось, что ты повзрослел. Пришло время заменить изношенные пестрые лохмотья на удобные джинсы. Впрочем, ресницы тоже отслужили своё. Ты прижимаешь меня к груди, укачиваешь, убаюкиваешь и шепчешь о своей любви ко мне настоящей. Я засыпаю с облегчением. Конец играм.

Кукольность облетает с меня к приходу следующей осени и вовсе исчезает в марте вместе со снегом. А ты, о счастье, продолжаешь говорить о любви ко мне правдивой, настоящей.

©Марк Райден
©Марк Райден

Однажды, я подумала, что можно тебе напомнить о нашей детской игре и вместе посмеяться сквозь слезы. А ты, к словам об искренней любви однажды добавил: „Я ведь все еще помню, какой ты была когда-то”.

Если я и огорчаюсь, то вовсе не долго. Сразу после этого я иду в ванную накладывать макияж. Клеить новые ресницы. Заучивать тексты. Ты прав, так искренней получается. Я – самая настоящая кукла, которая у тебя когда-либо будет. Это лучше чем ненастоящий человек.

 

 

 

Читать дальше